Неточные совпадения
Поди ты сладь с человеком! не верит в Бога, а верит, что если почешется переносье, то непременно умрет; пропустит мимо создание поэта, ясное как день, все проникнутое согласием и высокою мудростью простоты, а бросится именно на то, где какой-нибудь удалец напутает, наплетет, изломает, выворотит природу, и ему оно понравится, и он
станет кричать: «Вот оно, вот настоящее
знание тайн сердца!» Всю жизнь не ставит в грош докторов, а кончится тем, что обратится наконец к бабе, которая лечит зашептываньями и заплевками, или, еще лучше, выдумает сам какой-нибудь декохт из невесть какой дряни, которая, бог знает почему, вообразится ему именно средством против его болезни.
Стали носиться зловещие слухи о необходимости не только
знания грамоты, но и других, до тех пор не слыханных в том быту наук. Между титулярным советником и коллежским асессором разверзалась бездна, мостом через которую служил какой-то диплом.
«Когда же жить? — спрашивал он опять самого себя. — Когда же, наконец, пускать в оборот этот капитал
знаний, из которых большая часть еще ни на что не понадобится в жизни? Политическая экономия, например, алгебра, геометрия — что я
стану с ними делать в Обломовке?»
Я, по счастию моему, знаком
стал в доме одного из губернских членов, в Новегороде, имел случай приобрести в оном малое
знание во французском и немецком языках и пользовался книгами хозяина того дома.
Вошел секретарь, с фамильярною почтительностью и некоторым, общим всем секретарям, скромным сознанием своего превосходства пред начальником в
знании дел, подошел с бумагами к Облонскому и
стал, под видом вопроса, объяснять какое-то затруднение. Степан Аркадьич, не дослушав, положил ласково свою руку на рукав секретаря.
Покуривая, улыбаясь серыми глазами, Кутузов
стал рассказывать о глупости и хитрости рыб с тем воодушевлением и
знанием, с каким историк Козлов повествовал о нравах и обычаях жителей города. Клим, слушая, путался в неясных, но не враждебных мыслях об этом человеке, а о себе самом думал с досадой, находя, что он себя вел не так, как следовало бы, все время точно качался на качели.
— Вот вы пишете: «Двух
станов не боец» — я не имею желания быть даже и «случайным гостем» ни одного из них», — позиция совершенно невозможная в наше время! Запись эта противоречит другой, где вы рисуете симпатичнейший образ старика Козлова, восхищаясь его
знанием России, любовью к ней. Любовь, как вера, без дел — мертва!
Покуривая, он снова
стал читать план и нашел, что — нет, нельзя давать слишком много улик против Безбедова, но необходимо, чтоб он знал какие-то Маринины тайны, этим
знанием и будет оправдано убийство Безбедова как свидетеля, способного указать людей, которым Марина мешала жить.
Кончилось тем, что всех даже мальчиков
стало наконец интересовать: кто ж именно основал Трою, но Красоткин своего секрета не открывал, и слава
знания оставалась за ним незыблемо.
Но у Веры нет этой бессознательности: в ней проглядывает и проговаривается если не опыт (и конечно, не опыт: он был убежден в этом), если не
знание, то явное предчувствие опыта и
знания, и она — не неведением, а гордостью отразила его нескромный взгляд и желание нравиться ей.
Стало быть, она уже знает, что значит страстный взгляд, влечение к красоте, к чему это ведет и когда и почему поклонение может быть оскорбительно.
Ей по плечу современные понятия, пробивающиеся в общественное сознание; очевидно, она черпнула где-то других идей, даже
знаний, и
стала неизмеримо выше круга, где жила. Как ни старалась она таиться, но по временам проговаривалась каким-нибудь, нечаянно брошенным словом, именем авторитета в той или другой сфере
знания.
Он
стал весел, развязен и раза два гулял с Верой, как с посторонней, милой, умной собеседницей, и сыпал перед ней, без умысла и желания добиваться чего-нибудь, весь свой запас мыслей,
знаний, анекдотов, бурно играл фантазией, разливался в шутках или в задумчивых догадках развивал свое миросозерцание, — словом, жил тихою, но приятною жизнью, ничего не требуя, ничего ей не навязывая.
Когда с Веры Павловны была снята обязанность читать вслух, Вера Павловна, уже и прежде заменявшая иногда чтение рассказами,
стала рассказывать чаще и больше; потом рассказы обратились во что-то похожее на легкие курсы разных
знаний.
— Алексей Петрович, — сказала Вера Павловна, бывши однажды у Мерцаловых, — у меня есть к вам просьба. Наташа уж на моей стороне. Моя мастерская
становится лицеем всевозможных
знаний. Будьте одним из профессоров.
Вера поэтому не враждует с
знанием, напротив, сплошь и рядом сливается с ним, переходит в него: хотя она есть «уповаемых извещение, вещей обличение невидимых» (Евр. 11:1), но уповаемое
становится, наконец, действительностью, невидимое видимым.
«Таким образом, следует думать о Боге, что он вводит свою волю в
знание (Scienz) к природе, дабы его сила открывалась в свете и могуществе и
становилась царством радости: ибо, если бы в вечном Едином не возникала природа, все было бы тихо: но природа вводит себя в мучительность, чувствительность и ощутительность, дабы подвиглась вечная тишина, и силы прозвучали в слове…
XC, 1225): «Вера есть недоказуемое
знание (onapo δεικτος γνώσις); если же
знание недоказуемо, вера превышает,
стало быть, природу; помощью ее неведомым образом, но явно мы вступаем в единение с Богом, превосходящее разумение (νόησιν).
По мере того как мы из учеников переходим к действительному
знанию, стропилы и подмостки
становятся противны — мы ищем простоты.
Под философским призванием я понимал совсем не то, что я специализируюсь на какой-то дисциплине
знания, напишу диссертацию,
стану профессором.
Я теперь в новой крайности — это идея социализма, которая
стала для меня идеей новой, бытием бытия, вопросом вопросов, альфою и омегою веры и
знания.
Это была дама, лет сорока пяти (
стало быть, весьма молодая жена для такого старого старичка, как ее муж), бывшая красавица, любившая и теперь, по мании, свойственной многим сорокапятилетним дамам, одеваться слишком уже пышно; ума была небольшого, а
знания литературы весьма сомнительного.
Но с Лебедевым мы, хотя и земляки, видались только в аудиториях, а особенного приятельства не водили. Потребность более серьезного образования, на подкладке некоторой даже экзальтированной преданности идее точного
знания, запала в мою если не душу, то голову спонтанно,говоря философским жаргоном. И я резко переменил весь свой habitus, все привычки, сделался почти домоседом и
стал вести дневник с записями всего, что входило в мою умственную жизнь.
Без всякого сословного высокомерия мы не могли бы тогда признать за «босяками» какой-то особой прерогативы, потому что мы уже воспитывали в себе высокое почтение к
знанию, таланту, личным достоинствам. Любой товарищ по гимназии — сын мещанина из вольноотпущенных —
становился в наших глазах не только равным, но и выше нас потому, что он отлично учится, умен, ловок, хороший товарищ. А превратись он в «босяка», мы бы от этого одного не преисполнились к нему никогда особенным сочувствием или почтением.
Не превращается ли свободная вера в принудительное
знание, когда истина Христова
становится авторитетом, материально воспринимаемым и не требующим подвига избрания?
«Поверив» в этот мир, мы
стали «знать» его; от силы веры нашей в этот мир
знание наше этого мира
стало обязательным и твердым.
Почему только часть бытия, и, по-видимому, не самая существенная,
становится имманентной
знанию, а целые огромные области бытия остаются трансцендентными?
Ценность
знания в том и заключается, что в нем бытие
становится более истинным.
Теперь отрицание веры и исключительное утверждение
знания становится анахронизмом.
Отщепленной от народного целого интеллигенции всего мира поверилось, что она окончательно вступила в третий фазис развития, окончательно освободилась от пережитков прошлого, что
знанием для нее исчерпывается восприятие мира и сознательное отношение к миру, что все человечество тогда лишь
станет на высоту самосознания, когда вырвет из своей души семя веры и отдастся гордому, самодержавному, всесильному
знанию.
Отделение мышления от бытия,
знания от мира
стало предпосылкой всякой философии; в этом отделении философы видят всю гордость философской рефлексии, все свое преимущество — перед мышлением наивным.
Без посвящения в религиозные тайны и без приобщения к религиозным таинствам нет питания;
знание становится худосочным и отвлеченным, порывает с живым бытием.
И перед этим охватившим меня чувством
стали бледны и бессильны все доводы моего разума и
знания.
То, что в течение последнего курса я начинал сознавать все яснее, теперь встало предо мною во всей своей наготе: я, обладающий какими-то отрывочными, совершенно неусвоенными и непереваренными
знаниями, привыкший только смотреть и слушать, а отнюдь не действовать, не знающий, как подступиться к больному, я — врач, к которому больные
станут обращаться за помощью!
Эти науки давали
знание настолько для меня новое и настолько важное, что совершенно завладели мною: все вокруг меня и во мне самом, на что я раньше смотрел глазами дикаря, теперь
становилось ясным и понятным: и меня удивляло, как я мог дожить до двадцати лет, ничем этим не интересуясь и ничего не зная.
Напрасно она
стала уменьшать порции этих полезных
знаний до полустраницы, одной четверти, пяти строк, одной строки…
— Да кто вы? Кто это вы? Много ли вас — то? Вас и пугать не
станут, — сами попрячетесь, как мыши. Силачи какие! Вы посмотрите, ведь на это не надо ни воли, ни
знаний, ни смелости; на это даже, я думаю, Белоярцев, и тот пойдет.
Рабство это связано с тем, что религиозная вера и научное
знание становятся внешними повелевающими силами для философского познания.
Тогда Антон Антонович, смирив свою гордость, чуть не со слезами на глазах,
стал умолять Клейнмихеля добыть ему это разрешение у графа, мотивируя свою просьбу неподготовленностью его к службе в артиллерии, для которой все-таки необходимы некоторые специальные
знания, и даже прямо неспособностью к этой службе, неспособностью, могущею повлиять на всю его военную карьеру.
Голос его изменился, лицо
стало серьезнее. Он начал спрашивать ее, как она думает пронести на фабрику книжки, а мать удивлялась его тонкому
знанию разных мелочей.
Слава о моем превосходном
знании древней истории и особенно греческой мифологии понемногу
стала очень прочной. Однажды в воскресенье, когда у нас были гости, папа сказал Докудовскому, председателю земской управы, указывая на меня...
Папа радовался на меня в спорах, его глаза часто весело загорались при каком-нибудь удачном моем возражении или неожиданно для него обнаруженном мною
знании. Однако ему, видимо, все страшнее
становилось, что, казалось бы, совершенно им убежденный, я все же не отхожу от темы о боге, все больше вгрызаюсь в нее.
Для меня все условия были очень подходящие. Я решил по окончании курса подать прошение на эту стипендию, а пока
стал усиленно заниматься английским языком; я был в нем слаб, а
знание его требовалось для стипендии наравне с немецким и французским.
Он не
стал с нею препираться по этому вопросу, тем более, что не был в силах предотвратить гибель своей падчерицы — борьба с Потемкиным, особенно при
знании последним его тайны, была бы с его стороны безумием.
Предметов наук бесчисленное количество, и без
знания того, в чем состоит назначение и благо всех людей, нет возможности выбора в этом бесконечном количестве предметов, и потому без этого
знания все остальные
знания становятся, как они и сделались у нас, праздной и вредной забавой.
Нет более несогласных двух вещей, как
знание и выгода, наука и деньги. Если для того, чтобы
стать более ученым, нужны деньги, если ученость покупается и продается за деньги, то и покупатель и продавец ошибаются. Христос выгнал продавцов из храма. Так же должны быть выгнаны продавцы и из храма науки.
В лавке
становилось все труднее, я прочитал все церковные книги, меня уже не увлекали более споры и беседы начетчиков, — говорили они всё об одном и том же. Только Петр Васильев по-прежнему привлекал меня своим
знанием темной человеческой жизни, своим умением говорить интересно и пылко. Иногда мне думалось, что вот таков же ходил по земле пророк Елисей, одинокий и мстительный.
Надеясь, что мне будет легче, если я уеду из Гель-Гью, я сел вечером в шестичасовой поезд, так и не увидев более Кука, который, как
стало известно впоследствии из газет, был застрелен при нападении на дом Граса Парана. Его двойственность, его мрачный сарказм и смерть за статую Фрези Грант — за некий свой, тщательно охраняемый угол души, — долго волновали меня, как пример малого
знания нашего о людях.
Минут через двадцать мы снова взбирались на мыс Суфрен. По пути я
стал расспрашивать Чжан-Бао о чудесном дереве. Он шел некоторое время молча, но затем
стал говорить о том, что китайцы много знают таких вещей, которые не известны русским. В тоне его речи слышалась убежденность в своем превосходстве над спутником, которому волею судеб не дано этих
знаний.
Согласна ли была я? Согласна ли теперь, когда малейшее его желание
стало для меня законом! Да и потом, я твердо сознавала всю неизбежность подобного решения. Мне самой хотелось учиться… Я слишком мало знала для своих лет, а мой пытливый, всем интересующийся ум — жаждал
знания.
Теперь, в продолжении нашей
статьи, мы увидим, что и после знакомства с Лефортом, после низвержения Софии Петр не вдруг принялся за преобразования, а задумывал их постепенно, шаг за шагом, по мере приобретения новых
знаний и расширения собственного круга зрения.